Из "Волхва" Джона Фаулза

[alexchmel]

Джон Фаулз (John Fowles)
1926—2005

С одной стороны, читать эту вещь Фаулза мне было довольно непросто: временами движение сюжета замирало, временами крутилось, как огромный водоворот и затягивало чёрной дырой, временами давило нагромождениями каменных фраз и не вполне понятных рассуждений... А с другой стороны, цитат должно было быть куда больше, но не все они хороши вне контекста, а порой я просто увлекался и забывал их сохранять.
Вот такая моя читательская реплика... А дальше — Фаулз:

***
Красота и благо - не одно и то же на севере, но не в Греции. Здесь между телом и телом - лишь солнечный свет.

***
Греция вновь вступила в свои права, александрийская Греция Кавафиса; есть лишь ступени эстетики, нисхождение красоты. Нравственность - это морок Северной Европы.

***
- Хочется плакать от одного того, что мы называем друг друга по имени.
- Как же нам друг друга называть?
- А ведь этого не было. Мы были так близки, что имена не требовались.

***
...в чем же, как не в безнравственности, нравственное превосходство поэтов, не говоря уж о циниках?

***
Высочайшая вершина Парнаса, Ликерий, так крута, что с наскоку на нее не взберешься. Пришлось карабкаться, хватаясь за камни, то и дело отдыхая. Мы наткнулись на поросль распустившихся фиалок, больших пурпурных цветов с тонким ароматом; наконец, взявшись за руки, преодолели последние ярды и выпрямились на узкой площадке, где из обломков была сложена вешка-пирамида.
- Боже, боже мой, - вырвалось у Алисон.
Противоположный склон круто обрывался вниз - две тысячи футов сумрачной глубины. Закатное солнце еще не коснулось горизонта, но небо расчистилось: светло-лазурный, прозрачный, кристальный свод. Пик стоял одиноко, и ничто не заслоняло окоем. Мнилось, мы на неимоверной высоте, на острие тончайшей иглы земной, вдали от городов, людей, засух и неурядиц. Просветленные.
Под нами на сотни миль вокруг простирались кряжи, долы, равнины, острова, моря; Аттика, Беотия, Арголида, Ахея, Локрида, Этолия... древнее сердце Греции. Закат насыщал, смягчал, очищал краски ландшафта. Темно-синие тени на восточных склонах и лиловые - на западных; бронзово-бледные долины, терракотовая почва; дальнее море, сонное, дымчатое, млечное, гладкое, точно старинное голубое стекло. За пирамидой кто-то с восхитительным античным простодушием выложил из камешков слово ФОС - "свет". Лучше не скажешь. Здесь, на вершине, было царство света - ив буквальном, и в переносном смысле. Свет не будил никаких чувств; он был для этого слишком огромен, слишком безличен и тих; и вдруг, с изощренным интеллектуальным восторгом, дополнявшим восторг телесный, я понял, что реальный Парнас, прекрасный, безмятежный, совершенный, именно таков, каким испокон является в грезах всем поэтам Земли.

***
Должно быть, она заметила на моем лице выражение боли и печали, потому что осторожно спросила:
- В чем дело?
- Не было у меня сифилиса. Все это ложь.
Внимательно посмотрела, откинулась навзничь в траву.
- Ах, Николас.
- Мне надо рассказать тебе...
- Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Что бы там ни было, иди ко мне, люби меня.
И мы занялись любовью; не сексом, а любовью; хотя секс был бы гораздо благоразумнее.

***
За эти два дня я начал потихоньку смиряться с мыслью, что Алисон больше нет; вернее, вытеснять этот факт из сферы морального в сферу художественного - там с ним легче управиться.
С помощью такого вот безграмотного стяжения, такого вот маневра, подменяющего покаяние как таковое, то есть убежденность, что перенесенные злоключения непременно осенят нас самих благодатью или, во всяком случае, возвысят душу, скрытым самооправданием, то есть убежденностью, что злоключенья несут благодать всему миру, а значит, минувшее наше злоключение по законам некоего кособокого тождества приравнивается если не ко всеобщей благодати, то, по крайней мере, к ценному вкладу в опыт всего человечества, с помощью такого вот присущего двадцатому веку отказа от содержания ради формы, от смысла - ради видимости, от этики - ради эстетики, от aquae - ради undae, я и врачевал рану вины, нанесенную мне этой смертью.

***
Ослепительная луна сияла в небе Дальнего Севера, где к концу лета день брезжит сквозь любую темноту и над головой открываются таинственные глубины. В такие ночи кажется, что мир вот-вот начнется заново.

***
Я выкурил сигарету, другую. Стояла страшная духота; спертая ночь глушила все звуки. Недозрелый месяц завис над планетой Земля, мертвый - над умирающей.

***
В его курсе лекций была одна особенно популярная - об искусстве как санкционированной галлюцинации.

***
Потоки слов дрожали на моем языке, в моем сердце; и умирали невысказанными.

***
В вышине, на кинжальном ветру, холодном как лед, едком как уксус, скрежетали горные вороны.

***
Под подошвами зинула хлябь безумья.

***
Я - язычник, лучшее во мне - от стоиков, худшее - от эпикурейцев; им и останусь.

***
Роман... не кроссворд с единственно возможным набором правильных ответов - образ, который я тщетно пытаюсь... вытравить из голов нынешних интерпретаторов. "Смысла" в "Волхве" не больше, чем в кляксах Роршаха, какими пользуются психологи. Его идея - это отклик, который он будит в читателе, а заданных заранее "верных" реакций, насколько я знаю, не бывает. (Из авторского предисловия.)

UPD: Сначала назвал "Из "Коллекционера" Джона Фаулза". И о чём только думал... Э, нет! я осилил именно многосотстраничного "Волхва" (The Magus). Видел бы, какой он толщины, перед тем как закачать в наладонник, может и не взялся бы.
Спасибо nejuly, исправил. ;)

Comments

[oio-oio.livejournal.com]

о... то-то я читаю и цитат не узнаю :)
«Коллекционер» оставил сильное впечатление
а "Волхв" у меня тоже в наладоннике. Странно, что дальше предисловия не могу продвинуться недели три. Жара?

[alexchmel.livejournal.com]

Будешь читать, береги голову. Вишь как сносит. Даже романы перепутал. :)